Центральная и Восточная Европа между 1914 и 2014 годами: уроки и перспективы

Центральная и Восточная Европа между 1914 и 2014 годами: уроки и перспективы

13 декабря 2014

Доклад Межевича Николая Маратовича, доктора экономических наук,

профессора кафедры европейских исследований и руководитель международной магистерской программы «Исследования балтийских и северных стран» факультета международных отношений Санкт-Петербургского государственного университета. 


 на конференции «Стратегия и Концепция социально-экономического развития стран СНГ, Центральной и Восточной Европы. Реалии 2014. Перспективы 2015. Расширение границ взаимодействия» Санкт-Петербург 12-14 ноября 2014:


- Уважаемые коллеги, тема заявлена так широко, а времени так мало. Поэтому буквально некоторые вещи тезисно. Первый момент. Вот мы действительно много говорим и используем терминологию новые независимые государства, государства, переживающие трансформацию или посттрансформационное развитие, в принципе все это верно и адекватно описывает явления. Вместе с тем нельзя не отметить, что этот процесс идет весьма и весьма долго. Между началом этих трансформационных процессов и сегодняшним днем у наших соседей и друзей в Восточной и Центральной Европе прошло уже больше 25 лет, на постсоветском пространстве чуть меньше 25 лет, но все равно это много. И в том и другом случае это больше, чем между первой и второй мировой войной. А мы говорим, что между первой и второй мировой войной возникла и исчезла одна из версий европейской цивилизации. Т.е. с одной стороны мы говорим друг другу, что темп жизни и темп истории  ускоряется, а с другой стороны этого ускорения не происходит, или же мы его как-то не так видим. Но это уже второй вопрос.

Как бы мы ни называли это пространство условно сейчас от Смоленска до восточной германской границы, это пространство существует и подчинается не только тем законам, которые вроде бы жестко написаны вплоть до правил приготовления квашенной капусты для наших польских друзей, но и по каким-то другим законам и закономерностям. Не удался тот проект, который был очень популярен и озвучивался – некая единая Европа, в которой больше нет названия Восточная или Центральная, или, тем паче, Серединная, как говорили и не без оснований наши немецкие коллеги. А есть лишь географически восточная часть некоей единой Европы, которая абсолютно по своим стандартам и ценностям, характеру развития экономики будет если не сегодня, то, по крайней мере, к следующему понедельнику единой, однородной. Не получается и этого не произойдет. Просто потому, что она никогда не была такая же как Западная, как основная ее часть. И не произойдет это потому что 2 процесса встретились и не дают реализоваться этой модели.

Блестящий процесс европейской интеграции трансформации европейского экономического сообщества в ЕС произошел очень вовремя, как раз тогда, когда был очевидный всплеск  экономических и политических возможностей европейской интеграции. Вот этот всплеск был блестяще реализован. И на фоне с грохотом разваливающейся социалистической постсоветской интеграции он оказался вдвойне успешным, втройне привлекательным и в этом отношении, то что мы наблюдали зимой в Украине, это понятное желание студентов, чтобы завтра уже был другой мир. То же самое, мы слышали в Эстонии в году 89-90 – другой мир, другая жизнь, та же возможность поехать заграницу, та же возможность заменить родительские «Жигули - классики» на «Фольксваген». Но в принципе это даже и реализовалось, но вместо «Жигули – классики» у некоторых стоит «Поло» или «Гольф». Строго говоря, это и есть те «Жигули-классика», только с корректировкой на 2014 год. Чтобы как-то массово пересесть на «Мерседес», не говоря уже о чем-то более высоком, не получается. И что мы наблюдаем?

На сегодняшний день наши европейские соседи в организующем брюссельском ядре  реализуют модель интеграции, которую у себя в целом оправдала 15-20 лет назад в рамках предыдущего этапа европейской интеграции. И на том основании, что она себя относительно оправдала, почему относительно, потому что мы знаем какие экономические показатели характеризуют сегодня Европейский Союз, на этом основании она начала форсировано продвигаться в виде восточного партнерства. До восточного партнерства что у нас было? Я имею в виду, прежде всего ситуацию в братской Украине. Был относительно стабильный режим с относительно стабильной экономикой. Вполне очевидно, что общий европейский вектор интеграции был наиболее привлекательным, был побеждающим в конечном счете. И вероятнее всего, если бы не внешние факторы, это движение и Украины, и не исключено, что в определенной степени и России, продолжалось бы медленно, долго, но в конце концов возможно было бы успешное.

Однако агрессивная идеология восточного партнерства, она этому помешала и реализовываться она начала фактически в ситуации, когда ядро Европы фактически не отошло от последнего, или, так скажем, крайнего экономического кризиса. В результате приходя к новым участникам европейского интеграционного объединения с раскрытыми объятиями, я имею в виду Испанию, Португалию, Грецию на фоне их преодоления авторитарных и тоталитарных режимов, и принимая к себе богатую процветающую Финляндию, Швецию, Австрию, ЕС был в абсолютной силе и в том числе поэтому соглашался на многие условия не свои, а тех стран, которые он принимал. И уже в 2004 году мы видели, что, пожалуй, лишь Польше удалось в тяжелейшей борьбе, в чем-то может быть не очень понравится польскому коллеге сравнение, не менее героической, чем сражение польской морской пехоты на Вестерплатте, с европейскими переговорщиками отстоять свое сельское хозяйство почти целиком и промышленность в значительной степени. Но ведь все остальные участники этого расширения, так или иначе, проиграли.

А что касается Болгарии и Румынии, то это понятная история – попытка интегрировать в Европу то что строго говоря, Европой воспринималось, специалистами лишь по физической      географии, прежде всего, но, скажем так, не специалистами по политической географии. Другая Европа, отдельная Европа. И втянуть ее на тех же условиях – это не только не дать ей новый шанс, но отнять тот шанс, который был хотя бы относительно небольшой у них.

И в этом контексте мы обязаны помнить те заявления, которые звучали из Брюсселя в адрес Украины: или вы вступаете на наших условиях, или вы не вступаете вовсе. А условия были не польские, и уж тем более не финские, не шведские, не австрийские. Ну а про Грецию, Португалию и Испанию, которых, в принципе взяли по факту, говорить даже не приходится. Произошло то, что обязано было произойти. Часть населения, часть граждан идентифицировавших себя предельно жестко как сторонников западного вектора сказали себе, что они готовы на любые жертвы в рамках европейского вектора, не предполагая объем жертв. Другая же часть тут же четко сказала, что мы этот вектор не выбираем и мы тоже готовы на определенные жертвы в рамках другого проекта. И в этом отношении о единстве Украины можно говорить в нескольких аспектах: с точки зрения концепции политического суверенитета, конечно, строго говоря, правильнее было бы стремиться к сохранению государства, поддержанию его, вероятно, в тех новых границах которые сложились по результатам Крыма. Но с точки зрения идентичности, с точки зрения психологии людей, вероятно речь идет о существовании двух этнокультурных сообщества в рамках одного существующего государства, которые могли бы жить мирно и жили мирно более чем 20 лет, но которым это помешали сделать на дальнейшие годы. Дальше углубляться в конспирологию, была ли это европейская идея или идея в Европу привнесена откуда-то еще, я не буду.

Буквально несколько слов о санкциях. Понятно, что произошло то, что в любом, самом элементарном учебнике, написанном с домарксовских времен, написано как поражение экономической теории перед экономической практикой. Теория четко говорит – меньше ограничительных режимов, больше экономический рост. Мы вползаем упорно в систему взаимных торговых ограничений. И никто изначально не просчитал последствия. Я вспоминаю подборку немецких публикаций в очень авторитетных СМИ. Сравнение цен на свинину до и после в России, на сливочное масло до и после, сравнение российских московских цен с берлинскими. Все правильно, цены приведены с точностью до евроцента, но неужели непонятно, что снижение уровня покупательной способности российского населения сначала ударит по маслу, а потом ударит по традиционным статьям немецкого экспорта, который сейчас ничем не ограничены? Что граждане России столкнувшись с ограничением своих возможностей для начала откажутся от Мерседесов в пользу Фольксвагена, на втором этапе от Фольксвагена в пользу корейского автопрома, а на третьем – пересядут на велосипед. Но в любом случае выиграют только китайские и корейские производители велосипедов.

И в этом контексте мы должны исходить из того что перед нами регион, который также как и до первой мировой войны, так же как в период предшествовавшей второй мировой войне сам по себе не являлся причиной этих конфликтов. Но эти конфликты здесь фокусировались и здесь начинались и нанесли ущерб именно здесь наибольший. Абсолютно точно, спасибо. Таким образом, всю нынешнюю ситуацию мы должны анализировать в контексте недопущения повторения этих двух уроков истории в третий раз. Потому что, как бы не получилось так же, как получилось в первые два раза, когда некие страны, находящиеся относительно далеко, решили все за всех, не внеся столь же адекватного экономического вклада в какие-то победы. Да и вообще, может ли быть в этом случае победа. Поэтому действительно нарастание конфликтного потенциала, оно феноменально. И если измеряемый в танках потенциал или в самолетах просто смешон.

Я посмотрел новые данные по американской технике и военнослужащим в Прибалтике, это смешно. Это несерьезно. Ну, 5 танков. Но с точки зрения конфликта на уровне политического противостояния, конфликтов в информационном пространстве, простите, ситуация хуже, чем в эпоху карибского кризиса. Хуже. Танков меньше, а ситуация хуже. И происходит эта ситуация именно здесь, у нас. И пострадавшими будем, безусловно, первыми, при любой форме эскалации конфликта именно мы. И возникает вопрос, действительно, а кому это надо? Ну, практически очевидно, что это не нужно ни нам, ни нашим украинским братьям, ни нашим польским друзьям и братьям, потому что, в конечном счете мы не сможем не быть пострадавшими, а вот некие наши соседи и партнеры, которые дальше, они могут только снимать определенные экономические и политические дивиденды. Пока, собственно говоря, так и происходит. В какой степени это отвечает нашим интересам это вопрос. Еще у нас есть время для обсуждения и конечно вопрос – что можем сделать мы.

Мне кажется, опять же, создание Ассоциации, наша работа, это, безусловно, способ координации усилий достаточно небольшой группы российских специалистов и наших европейских коллег, занимающихся проблематикой Центральной и Восточной Европы. Не то чтобы нас мало, не то чтобы я не знаю о работах моих коллег из Института экономики. Речь идет о результативности нашей работы в плане донесения нашего видения, наших прогнозов до, в том числе, до руководства, не только российского. Я думаю, наши европейские коллеги могут сказать то же самое и о себе.

Наши партнеры